О скорби

7% off your order

Use this code at checkout:

NOW7

Ролан Барт (1915–1980) по-прежнему остаётся одной из ключевых фигур современной философии и критической теории, ведь его вклад в семиотику, лингвистику и теорию литературы незаменим для всех, кто работает в этих областях знания.

Однако мы хотим представить более сокровенные философские путешествия Барта. Именно в его сентиментальности, в его глубоко проникновенном способе раскрывать призраки человеческой эмоциональности через музыку и литературу французский мыслитель предстаёт как необычный искатель нюансов, мельчайших различий, раскрывающих бесконечное многообразие человеческого бытия.

Именно поэтому следующее эссе посвящено знаменитому «Дневнику скорби» Барта — глубоко личной книге-исповеди, которую он вёл после смерти матери. Дневнику скорби, исследующему каждую трещину, которую может оставить утрата. «Дневник скорби» — свидетельство стойкости любви и смелости открыться, показать не только мужество скорбящего, но и его безнадёжность.

Посвящается «Дневнику скорби» Ролана Барта

Записывая эти заметки, я доверяюсь той банальности, что есть во мне. Банальности нашей скорби. Почти невыносимая мысль после потери самых близких. Мысль, пронзающая то, что нельзя осмелиться назвать при встрече со смертью любимого человека. Признание того, что утрате не присущи ни достоинство, ни величие, ни поэзия. Лишь сила грубого отсутствия, усугубляемая лёгкостью повторения повседневной жизни после столь разрушительного события.

Подсвечники для урн ручной работы от Pulvis

Ведь автор «Дневника скорби» живёт в мире, который стирает саму возможность превратить смерть в искусство, в смысл. Именно на этом опыте грубой прямолинейности горя расцветает искушение стать жестоким, нарциссичным и мелочным. Соблазн наказать смерть за её ничтожность и за слёзы, которые она вызывает. Слёзы, недоступные письму, живописи, пению, то есть высшей истине.

Именно здесь философская мысль Барта предстаёт не частью извечной науки, учащей нас умирать, а трудом, посвящённым суровой реальности скорби. Преданностью, обнажающей подлинную уязвимость человека. То есть хрупкой открытостью, сосредоточенной не вокруг отдельного живого «я», боящегося собственного конца, а вокруг «я», открытого чистому отсутствию любимого человека. Именно в этой открытости выражается отказ от всякой компенсации, вытекающей из обыденных представлений о бытии. Скорбящему не нужно делиться переживаниями, выходить из дома или сосредоточиваться на работе, чтобы пережить боль и страдание.

Мужество человека, преданного скорби, проявляется не в том, чтобы преодолеть утрату, а в том, чтобы оберегать её непристойную банальность. А смысл такой безумной опеки не сводится к столь же тривиальному предположению, будто, сохраняя скорбь, можно её исцелить.

Мысль Барта пытается постичь существование, в котором рана не заживает. Неизлечимая рана, ставшая глубинной сущностью человека. И именно эта неизлечимость утраты не только определяет скорбь, но и сталкивает нас с реальностью того, что не подвластно времени и пространству. Ведь существовать в скорби — значит пребывать в неподвижности бесконечности. Выдерживать абсолютное присутствие бесконечности, проявляющееся как отсутствие любимого человека, которое мешает скорбящему войти в течение бытия.

Или, словами самого Барта:

[Mourning]

Не непрерывное, а неподвижное.

Именно здесь наконец можно задать очевидный вопрос. Как вообще это можно вынести? Как не стать жестоким, эгоистичным, мелочным или ещё хуже? Ответ Барта снова невыносим. Это невыносимо, и человек становится всем тем, чего не может вытерпеть.

Но когда неподвижная пустота скорби длится, углубляется и возвращается со всей своей порочной банальностью, наступает мгновение тишины.

Спокойные выходные 15 августа; по радио звучит «Деревянный принц» Бартока, а я читаю это (в рассказе о посещении храма Касино, в пространном описании путешествия Басё): «Мы долго сидели в полном молчании».
Я сразу ощущаю некое подобие сатори, мягкое, благодатное, словно моё горе смягчается, сублимируется, примиряется с собой, становится глубже, но не утихает, - словно «я вновь обретаю себя».
Сатори означает внезапное просветление, которое является духовной целью дзен-буддизма.

Для Бартова скорбь — это момент нейтральности, тишина, в которой ничего не изменилось, ничто по-настоящему не примирено и не преодолено. Однако единственное, что промелькнуло в это мгновение тишины, — присутствие меня как человека в горе, как человека, по-настоящему существующего в своей незаживающей ране. С этой мимолётной вспышки начинается исцеление. Не возвращение к прежней жизни и не надежда на то, что впереди ждёт исцелённое существование, а принятие абсолютного настоящего меня в скорби. Это осознание, которое по сути является глубоким актом щедрости по отношению к памяти об ушедшем близком человеке. Те, кто обрёл покой, не хотят, чтобы о них помнили как о призрачных тенях, преследующих живых. Их главное требование — уверенность в Необратимом. То есть принятие того, что произошло и не может повториться…

Барт начал писать свой «Дневник скорби» тна следующий день после смерти матери — 25 октября 1977 года. Он вёл его почти два года. Последняя датированная запись сделана 15 сентября 1979 года. В ней говорится:

Бывают такие печальные утра…

Поистине банальное утверждение, произвольный конец жизни, переживающей бесконечность утраты. Хрупкий памятник тому, что не может повториться…

Мама.

Автор: Якым Петров

____________________________________________________________

1. Все предложения курсивом взяты из:
Barthes, R. (2009). Дневник скорби. Перевод Ричарда Ховарда. Нью-Йорк: Hill and Wang

2. «Деревянный принц» — одноактный балет-пантомима, сочинённый одним из самых известных венгерских композиторов, Белой Бартоком, в период с 1914 по 1916 год.
3. Мацуо Басё (1644-1694) был самым известным поэтом эпохи Эдо в Японии.
4. Таково определение сатори, данное Merriam-Webster.

------------------